Мы в социальных сетях
Связаться с нами

«Петровы в гриппе»: ваш фильм прекрасно болен

Кадр из к/ф «Петровы в гриппе»

Дело близится к Новому году, на улице собачий холод, давно пронявший до костей. В темноте меж панелек и заборов чихают друг на друга люди, кашляют в оскаленные улыбками лица, просветлённые ожиданием праздника, отдыха. В обычном екатеринбургском троллейбусе все явно больны, но Петров (Семён Серзин), кажется, всех больнее. От гриппа он едва стоит на ногах, а вокруг мельтешит обычная для общественного транспорта жизнь: кто-то к кому-то пристаёт, кто-то кем-то недоволен, кто-то кого-то поучает. Петрову до всего этого дела нет, точнее в происходящее он просто не хочет вмешиваться – ему бы просто попасть домой. Но происходящее настойчиво засасывает его в суматошную действительность, в которой мешаются снег, чернота и огни аэродрома катафалка.

Здесь, в заполненном троллейбусе начинаются «Петровы в гриппе», очень личная картина Кирилла Серебренникова («Ученик», «Изображая жертву»), основанная на романе уральского писателя Алексея Сальникова «Петровы в гриппе и вокруг него». В центре внимания обоих – автослесарь Петров, семейный (разведённый) человек, стойко переносящий грипп на ногах, беспрестанно отвлекающийся от реальности и увлекающийся собственными фантазиями и воспоминаниями. Вслед за книгой экранизация настойчиво цепляется за последнюю соломинку сюжета, удерживающую оба произведения от рассыпания на метафизические блуждания. Согласно ему, Петров едет с работы домой, по пути пьянствует с товарищем, с трудом добирается до своей квартиры, где находит бывшую жену Петрову (Чулпан Хаматова) и восьмилетнего сына Петрова-младшего (Владислав Семилетков). Те, в свою очередь, тоже заболевают и переживают собственные трудности.

Кадр из к/ф «Петровы в гриппе»

Простота истории с первых же кадров нивелируется непоследовательностью и разветвлённостью повествования. Подобно тому, как в жару лихорадки трансформируется мировосприятие, фильм отказывается видеть разницу между прошлым, настоящим и воображаемым, то подсовывая зрителю горячечный бред, то забывая вещи возможно принципиально важные. Этакий нарративный бардак уже сам по себе даёт простор для трактовок: как и после романа-первоисточника можно долго обсуждать, было ли реальным то или иное событие. Существовал ли прямо названный выдуманным друг Игорь-АИД (Юрий Колокольников), был ли отражением самого Петрова его товарищ Сергей (ослепительный в этой роли Иван Дорн), порождены ли больным рассудком героя члены его семьи? Вырастал ли маленький Петров в большого и был ли когда-то чем-то большим, чем горячая ладонь в руке Снегурочки?

Все эти дорожищи и тропки для читательской мысли Сальников в своём романе окантовывает многословными рассуждениями, которые, пытаясь пояснить абсолютно всё, в итоге открывают путь к зияющей дыре не проговорённого. У Серебренникова в арсенале такого запаса болтовни просто нет, однако режиссёр безошибочно улавливает вычурно-дотошный вдохновенный стиль писателя и ищет 1000 и 1 способ перенести его на экран. Металлическая пружина, это чудище, живущее в Петровой, оборачивается в фильме демоническим черноглазием, прямо как в старом добром «Сверхъественном». На стенах тут и там появляются заметки-комментарии к событиям: иногда более содержательные, а иногда просто «увы» по поводу непринятия рукописи Сергея или бесконечные «АААААА» и «ООООО» во время секса Петровых в библиотеке. В некоторых случаях постановщик аккуратно заменяет описанное зримым, как, например, борьбу с температурой Петрова-младшего. В других же ситуациях менять приходится целые эпизоды: так сцена с Петровым и Игорем в магазине полностью трансформируется в бессловесную зарисовку. Вообще удивительно, как из такого сконцентрированного на потоке мысли и речи романа Серебренников хирургически изъял многословие, не потеряв эффекта, который оно давало в книге. Петровы у него говорят так же мало, но и мыслей их мы не слышим, а только считываем по лицам и жестам, по обстановке, по окружающим их подсказкам. Время от время несказанные слова всё же прорываются, то, как упомянуто выше, атакуя стены, то выплёскиваясь стихами самого Сальникова, вставленными по случаю.

Кадр из к/ф «Петровы в гриппе»

При этом вряд ли можно сказать, что история приобрела при адаптации больше, чем потеряла. Как из названия по пути с обложки на афишу исчез хвостик, так и из содержания небольшого романа при переносе пропала бОльшая часть недосказанности. Она уступила органической ладности и закольцованности. «Петровы в гриппе» не отпускают руку зрителя, доведя до половины и заведя его в сумрачный лес. Они возвращают его к началу, выдав все части пазла. Но парадоксально от этого не становится спокойнее. Пространство фильмового города, фильмовой страны, закрывшееся вокруг, гораздо менее дружелюбно, чем сальниковское. В бесконечном вторжении чужаков в жизнь Петрова нет ни комфорта, ни безопасности, однако книжный Петров гораздо более ловко от этих столкновений уворачивался, зарываясь в свои мысли. Фильмовый герой может только шугаться: «ты можешь убежать, но тебе не спрятаться» – прямо заявляют нам в финале.

Впрочем, бежать-то тоже куда? Петров ты по масти или оживший труп, в определённый момент накатывает усталость от самого процесса движения. Это состояние непрерывной дороги – в троллейбусе ли, в катафалке или в лодке Харона – тревожно само по себе и наделяет любой, даже самый неприятный пункт назначения ореолом вожделенной благодати. И прекрасно, когда эта самая финальная точка известна, когда она маячит где-то на горизонте – тогда можно выбрать кратчайший к ней путь. А если нет, приходится полагаться на подсказки на стенах, на знаки свыше, на вовремя поданную тёплую или холодную руку.

Кадр из к/ф «Петровы в гриппе»

Два основных героя – Петров и Мария-Снегурочка (Юлия Пересильд), которую в картине обособили в свой маленький фильм, – в поисках покоя продираются через шумный хаос. Крики людей в троллейбусе, на улице, в редакции, на ёлке сливаются в единый гомон, не враждебный и не злой, но явно героям противопоставленный. Жизнь и смерть перестают быть сколь бы то ни было осмысляемыми величинами, одна из которых крайне желательна, а другая – совсем нет. Невольно застряв в этом предновогоднем угаре, персонажи Свердловской области становятся персонажами мифологемы, они вязнут в цикличном сюжете о постоянном умирании и рождении, а как и зачем из него выбираться не помнят.

Патетика громоздких рассуждений о материях бесконечно далёких смягчается приятной и знакомой упаковкой: дома культуры, забор «По-2» и панельки-панельки, насколько только хватает взгляда. И очень органично в этот ряд встраивается сакральное, мифическое, потустороннее. Где как не в российской провинции настигают размышления о бытии, о тщете сущего, о смерти? Как может не зародиться конфликт в душе человека, когда дуально само пространство вокруг него, когда в нём сочетаются праздничные вопли и зимний белый шум, память о государственном крахе и уютная обжитость настоящего. В «Петровых в гриппе» перед нами предстаёт Россия не экспортная, а родненькая, и ощущения от неё как от блуждания в незнакомом спальном районе своего города: зима, темнота, тишина, благодать. По такой милой сердцу и заваленной снегом Родине бежит куда-то вдаль оживший труп, а мы не удивляемся. Бежал 20 лет назад из Питера Багров, бежит теперь из Екатеринбурга покойник, а нам что? Нам бы покоя.


Фото: Hype Film


Скопировано!