«Дылда»: изумруд, ржа, пустота

Кадр из к/ф «Дылда»

Отгремела Вторая мировая, наступила пора долгого восстановления. В Ленинграде госпитали полнятся искалеченными фронтовиками, коммуналки набиты не оправившимися ещё от потрясений жильцами. На отрезке между одной такой коммуналкой и одним таким госпиталем существуют две главные героини «Дылды»: долговязая блондинка Ия (Виктория Мирошниченко) и её бойкая подруга Маша (Василиса Перелыгина). Познакомившись на фронте, девушки цеплялись друг за друга во время войны и продолжают цепляться после её окончания. Обе к моменту завершения боевых действий оказываются серьёзно травмированы. И без того замкнутая и тяжело сходящаяся с людьми Ия после контузии страдает от «зависаний», теряя время от времени способность двигаться и говорить. Отчаянно нуждающаяся в человеческом тепле Маша заполучила страшный шрам внизу живота, для объяснения которого у неё есть целых две легенды и который ставит крест на её мечте родить ребёнка.

Никого, кроме друг друга, у героинь нет. Они вместе работают, вместе живут, вместе спят, согреваясь близостью тел зимними ночами. Постоянное невидимое присутствие смерти (уже и после войны), холод и бедность заставляют их хвататься друг за друга яростно, истерично. Оттого и начавшийся было роман Маши со стеснительным юношей Сашей (Игорь Широков) вызывает у Ии такое неприятие: если она потеряет подругу, у неё совсем ничего и никого не останется. Правда и сама Маша со своей неуёмной жаждой нормальной, довоенной жизни (с мужем и детьми) не представляет себя без Ии рядом. Трогательная, искренняя и иногда до обидного токсичная взаимная тяга девушек становится в «Дылде» центральной и сюжетообразующей темой. Небольшой отрывок из истории героинь кричит о том, как нужен человеку человек, о том, что это единственный способ пережить антигуманистическое и калечащее прошлое. Ни у героинь, ни, кажется, у режиссёра Кантемира Балагова нет желания (и вероятно смелости) разбираться в природе чувств между девушками, а потому формат их взаимоотношений никак не определяется, хотя и считывается интуитивно. Нарочитый отказ от сексуальности упрощает разговор о духовной близости.

Кадр из к/ф «Дылда»

Впрочем, сексуальности лишены не только острые для консервативной публики углы. Физическая близость в «Дылде» появляется то и дело как нужда, как средство для зачатия. Секс нежелателен, но всё же выменивается на материальные и нематериальные блага. Едва вспоминающим, что значит мирная жизнь, людям недоступна чувственность и сладострастие как проявление симпатии и любви. Онемевшая телесность фильма иллюстрируется подсюжетом с женщиной, уже похоронившей своего мужа, и обнаружившей его живым, но парализованным по самую шею.

Академически выверенная (27-летний постановщик уже дважды отмечен наградами в Каннах, единожды был в составе жюри), аккуратная и изящная «Дылда» всеми доступными средствами демонстрирует немного непривычный взгляд на ушедшую реальность — без бравады и песен о подвигах. Такими глазами на историю смотрит молодое поколение, не мечтавшее никогда жить при коммунизме, но мечтавшее о свободе. Послевоенный Ленинград Балагова буквально восстаёт из мёртвых, скрежещет, словно давно проржавевший, но ещё рабочий механизм. Людям приходится не просто налаживать быт, но заново вспоминать, как они существовали «до», хотя и кажется, что никакого «до» никогда не было. «Выжить мы выжили», — сетует один из героев, но после выживания остались на руинах. Война отняла слишком много и, даже завершившись, осталась внутри людей. Парализованный герой про свою жизнь говорит «отвоевался». Остальные по инерции продолжают выживать и воевать. Ия и Маша с помощью друг друга заново учатся миру.

Кадр из к/ф «Дылда»

Героини и разговаривают, как ученицы — неловко, перебиваясь с высокопарного на рыночный. Так они символически заново осваивают одну из важнейших отличительных черт человека, речь. Вместе с ними восстанавливается и Ленинград со своей скромной цветовой палитрой. Её бедность конфликтует с яркостью: ржа и изумруд. Этому простому правилу художники-постановщики следуют тщательно и слепо, разделяя всё внутреннее пространство фильма на два мира. Дихотомия преследует на каждом шагу: две героини, бедность города и усадебный шик, мужчины и женщины, наконец, жизнь и смерть. Абсолютно всё в «Дылде» раскрашено в оранжевую и зелёную краски. То ли у создателей не было надежды, что зритель прочувствует их посыл без громких визуальных подсказок, то ли они просто увлеклись собственной идеей.

На создание «Дылды» Балагов вдохновился прозой писательницы Светланы Алексиевич. Как и она, он сосредоточился не на самой войне, а на том, что она «подлая сделала», и на женских судьбах, зачастую выпадающих из оптики говорящих о войне, снимающих, пишущих. Фильм старается избегать больших душещипательных историй. Несколькими личными драмами, репликами и умолчаниями Балагов поминает целое поколение, искорёженное величайшей трагедией.

Фото: Нон-стоп Продакшн


Яна Крисюк