«Маяк»: небес и вод тяжёлый гнёт

Кадр из к/ф «Маяк»

Как пахнет гнилью — о, Христос —
Как пахнет от волны,
И твари слизкие ползут
Из вязкой глубины.

«Сказание о старом мореходе», С. Т. Кольридж

Конец XIX века, Новая Англия. На отдалённый остров приезжает молодой человек по имени Эфраим Уинслоу. Ему предстоит тяжёлая и неблагодарная работа — помогать смотрителю маяка, строптивому Томасу Уэйку (Уиллем Дефо). Двое мужчин остаются совсем одни на неопределённое время на крохотном скалистом клочке земли. Вскоре физически и эмоционально измотанный Эфраим начинает замечать, что на острове происходит нечто пугающее и странное — а может, ему только кажется.

Молодой постановщик Роберт Эггерс, выпустивший в 2015 году хоррор-слоубёрнер «Ведьма», вновь отправляет своих героев в полудобровольное изгнание, подталкивая тем самым к встрече с ужасным неведомым. На этот раз режиссёр действует ещё более радикально — героям Паттинсона и Дефо бежать из ловушки физически некуда, они застряли в крохотном домишке при маяке, окружённом бушующей стихией.

Кадр из к/ф «Маяк»

Поначалу кажется, будто бежать и не придётся: есть иллюзия связи с внешним миром, есть контракт, срок которого однажды истечёт, и, что самое главное, есть распорядок дня. Правила, по которым ежедневно существуют Томас и Эфраим до последнего остаются соломинкой для двух уставших разумов. Благодаря им герои продолжают чувствовать себя людьми: они просыпаются, как и все люди, пьют кофе, как и все люди, выполняют свою работу, как и все люди, и отправляются спать, как и все люди. Иллюзия порядка и иллюзия контроля — два столпа на которых зиждется местное существование. Именно они дают Эфраиму и Томасу ощущение, что прошлое когда-то происходило, время линейно, а где-то в милях от острова есть материк, на котором в городах и деревнях живут другие люди, с которыми у них, кажется, столько общего.

Личные и очень человечные привычки двоих мужчин аккуратно встраиваются в хтоническую природу острова. Баланс между реальным и потусторонним выдерживается благодаря множеству ритуалов, важность которых молодому Эфраиму тщетно пытается донести Томас. В противовес усложненному человеческому миру остров тяготеет к традиционной дихотомии: чёрное и белое, море и скалы, день и ночь, свет и тьма, старик и юнец. Хрупкое равновесие зиждется на столь же простых правилах. Одно из них Эфраим нарушает, как и старый моряк Кольриджа за столетие до него. Кровью, слизью и маслом проникают друг в друга противоположности, и с этого момента отличить сущее от морока решительно невозможно.

Кадр из к/ф «Маяк»

Разумеется, тотальное торжество безумия ожидается с первых же кадров, с самой встречи Томаса и Эфраима. Но в этот момент масштабы вот-вот обрушащегося хаоса не ясны. Поначалу героев двое, и у каждого есть собственная цель. Разрушивший все границы шторм и их сомнет в единое целое, в страшное чудище с вариативным прошлым, беспросветным и привязанным к маяку будущим и одним на двоих именем.

Как ни парадоксально, слом реальности происходит не в последнюю очередь из-за тяги к свету. Настоящий смотритель, даже хранитель маяка на острове один, и это Томас. Вредный дед ревностно оберегает лампу, заключённую в футляр из линз Френеля, даже близко не подпуская к ней новенького помощника. То ли в шутку, то ли всерьёз Томас зовёт источник света своей женой (которая не оставит, в отличие от настоящей), и не способный удержать своё любопытство Эфраим быстро находит подтверждение его серьёзности, став свидетелем макабрического совокупления света с начальником-монстром.

Кадр из к/ф «Маяк»

Чем больше Эфраим видит, по-орфейский подглядывая что можно и что нельзя, тем меньше он собой владеет. Желание получить доступ к лампе и к тайнам острова перерастает в одержимость. Извращенный хаосом Прометей маниакально тянется к огню уже не за всех людей, но для собственного спокойствия. Да и есть ли вообще ещё люди? Сколько времени прошло с тех пор, как эти двое застряли на богом забытом острове? Сколько цивилизаций уже пало? Были ли они вообще? Реален ли сам маяк, остров и двое смотрителей? Посреди бури и тьмы уже нет никаких ориентиров, для определения истинности и нормы нужна шкала, нужна точка отсчёта, к которой полубессознательно стремится Эфраим. Свет маяка — заветный ноль, от которого можно будет оттолкнуться в пустоте и безвременье. Однако даже гипотетическая возможность упорядоченности и рассудочности здесь — привилегия, для получения которой герой должен пройти долгий путь. Как заслужил её Томас — загадка, но и он расплатится за все свои ошибки.

В «Маяке» хаос смеётся над людьми, вздумавшими его контролировать. Он подыгрывает до поры до времени, забавляясь, а затем, торжествуя, сминает всё на своём пути. Точнее всех когда-либо существовавших экранизаций Лавкрафта картина Эггерса являет зрителям царство ползучего хаоса Ньярлатхотепа. «Пусть могилой нашей, смерть, // Будет дна морского твердь», — усмехаясь, заклинают Томас и Эфраим. И, кажется, это единственная милость, о которой они могут просить.

Фото: A24


Яна Крисюк